Аро Вольтури: Кай, в переводе с лат, означает, радостный. Но по сценарию, он самый мрачный из клана, агрессивный. Майер любит соотношение светлого имени и тёмного характера героя.
Стефани придумала имя сама, предположительно, взяв за идею латинское слово Aura, что обозначает дыхание , воздух. Аро буквально вдыхает мысли, идеи каждого персонажа, забира их. Имя звучит холодно и мягко, как и его характер, вежливый, но опасный

Аро Вольтури: #стих
Она красива и умна,
Чиста и хороша.
Всегда юна её душа!
Прекрасней всех она одна!

Она яркая, нежная, Как весенний цветок.
Только не думай рвать ты хрупкий лепесток!

Она женщина-сказка,
Она-женщина поэзия
Она - та, кто дарит всем ласку,
С кем жить становится легко и весело.

Две дочери - прекрасные девочки
В детстве вместе играли, балдели,
Но потом выросли две девочки в барышень,
И маме помогали, как умели.

От её рифм всегда веет светом,
Она всегда со вкусом, с иголочки одета.
Ей ничего не страшно
И в поэзии не чуждо.
Она делает то, что её сердцу нужно.

Она ею живёт и дышит,
Новую свою книгу Галина пишет.
Так пусть её сердце
Юностью пышет.
И тогда мир её однажды услышит.

Аро Вольтури: #рассказ
Это был тот странный период, когда магия Сторибрука утихла, а вместе с ней — и привычная тяжесть в груди Реджины. Она больше не была Злой Королевой. Она была мэром, женщиной с безупречным маникюром и пустотой в спальне на втором этаже особняка.
Пустоту эту пытались заполнить свиданиями. Тони, Джек, какой-то заезжий шериф из соседнего города... Все они были идеальны на бумаге и абсолютно чужды в реальности. Их руки казались ей слишком большими, их запах — навязчивым, а поцелуи — грубым прикосновением чужой территории. Реджина списывала это на свою «темную натуру», на неспособность к нежности. Но правда, как это часто бывает, ждала её не в зале заседаний, а в крошечной антикварной лавке мистера Голда.
Она зашла туда случайно, спасаясь от внезапного ливня. Колокольчик над дверью жалобно звякнул, и Реджина остановилась, как вкопанная.
Белль сидела в старом кожаном кресле у окна. Дождь барабанил по стеклу, рисуя разводы, а она, поджав под себя ноги, читала. Её пальцы, тонкие и изящные, перелистывали страницы, а губы слегка шевелились, беззвучно произнося слова. В луче серого света её волосы казались не золотыми, а платиновыми, а ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щеки.
Реджина забыла, как дышать. Внутри неё, там, где когда-то бушевал адский огонь, вдруг зацвел апрельский сад. Это не было похоже на те вспышки страсти, что она испытывала к мужчинам. Это было щемящее, до боли в груди, чувство уюта. Ей захотелось не обладать Белль, а быть рядом. Смотреть на неё. Защищать её тишину.
— Белль... — голос Реджины сорвался на шепот.
Белль подняла голову, и на её лице появилась мягкая, чуть смущенная улыбка.
— Реджина? Ты промокла. Проходи, я заварю чай.
Реджина шагнула вперед, чувствуя, как гулко стучит сердце. Слова сами рвались наружу, сметая остатки королевской гордости. Она подошла к креслу и опустилась на колени, оказавшись ниже Белль. Она схватила её тонкую руку, сжимая холодные пальцы.
— Нет, не надо чая. Я должна сказать. Я пыталась... боже, как я пыталась быть нормальной. Но я не могу больше врать. Это ты, — выдохнула Реджина. — Я не Злая Королева, когда ты рядом. И я поняла почему. Я люблю тебя, Белль. Не как подругу. Не как союзника. Я люблю тебя так, что готова стоять здесь вечность, только чтобы видеть, как ты читаешь.
Глаза Белль расширились. Она открыла рот, но, кажется, потеряла дар речи. В воздухе повисла звенящая тишина, нарушаемая только стуком дождя. Реджина видела, как дрожат её губы, как в глазах мелькает паника и... что-то ещё, что она не могла прочитать.
Вдруг из глубины лавки раздался тяжелый, размеренный стук трости.
Мистер Голд вышел из тени, где стоял за прилавком. Он не сверкал глазами и не метал молнии, но его появление разрезало воздух, как лезвие. Он подошел к Белль и положил свою сухую, жилистую руку ей на плечо. Жест был собственническим, но не грубым. Заботливым. Он словно обволакивал Белль защитным коконом.
Голд посмотрел на Реджину. Его взгляд не был злым, он был предупреждающим. Очень спокойно, почти ласково, он наклонился и поцеловал Белль в висок. Затем, не говоря ни слова, посмотрел на Реджину и едва заметно покачал головой. Одно единственное движение его пальцев, лежащих на плече жены, говорило: «Ты ступаешь на мою территорию. Я люблю её. Я поклялся беречь её от всех бед этого мира. И от тебя, дорогая, тоже».
Реджина, стоящая на коленях, почувствовала себя маленькой, ничтожной и ледяной. Не от страха перед его магией. От страха правды. Правды в том, что Белль смотрит на него с теплом, которого у Реджины не было и не будет. Голд не угрожал ей расправой в громких фразах. Он просто напомнил: он — её муж, её защита и её выбор. Белль выбрала его. Она выбрала эту сказку.
Реджина медленно поднялась. Она поправила свой деловой пиджак, встряхнула волосы, с которых всё еще капала дождевая вода. Она не стала извиняться за признание. Она слишком горда для этого. Она лишь взглянула в глаза Белль, в которых застыли слезы, и поняла, что ответа не будет. Потому что ответ был в том, как Белль инстинктивно придвинулась к мужу, когда он коснулся её.
— Хорошего дня, — холодно сказала Реджина и, развернувшись, вышла под дождь.
Только там, стоя на пустынной улице, она поняла, почему у неё нет мужа. И почему не будет мужа. Потому что её сердце, когда оно стало добрым, научилось любить не по правилам, а по-другому. Но то, кого она полюбила, уже было чьим-то счастьем. И если раньше Злая Королева уничтожила бы этот мир, чтобы забрать своё, то добрая Реджина просто позволила ему существовать дальше.
Она улыбнулась сквозь слезы дождя. Одиночество больше не было наказанием. Это было её личной, горькой ценой за право быть другой.

Аро Вольтури: Университетские будни
Наш университет был старым, но красивым. Четыре корпуса цвета слоновой кости, с высокими окнами и лепниной на фасадах. Вход в первый корпус был разрушен — остатки колонн, облупившаяся штукатурка, трещины, которые никто не спешил заделывать. Говорили, что это память о войне. Я не знал, правда ли это, но мне нравилось смотреть на него по утрам — он напоминал, что всё проходит. Даже разрушенное когда-то было целым.
Я учился в третьем корпусе. Там были аудитории для актёров — с высокими потолками, зеркалами, станками, запахом старого дерева и грима. Кайус — в четвёртом, где пахло красками, скипидаром и бумагой. Мы встречались на переменах, иногда на обедах, иногда просто проходили мимо друг друга в коридорах и успевали обменяться взглядом.
По субботам у нас были совместные пары по психологии — в первом корпусе, том самом, с разрушенным входом. Мы сидели за одной партой, слушали лекции о том, как работает человеческая психика, и иногда я ловил себя на том, что не слушаю преподавателя, а смотрю на профиль Кайуса и думаю о том, как мне повезло.
Перед главным корпусом был небольшой парк. Тенистый, с редкими скамейками, старыми дубами и фонтаном, который работал только летом, осенью и весной. Кайус любил сидеть там с этюдником и рисовать — чаще всего меня, когда я сидел рядом с книгой и пил кофе из стаканчика, купленного в кофейне за углом.
— Ты вечно читаешь, — сказал он однажды.
— А ты вечно рисуешь, — ответил я.
— Это потому, что я люблю тебя.
— А я люблю тебя, поэтому и читаю.
Он улыбнулся. И продолжил рисовать.
Общежитие находилось в десяти минутах ходьбы от университета. Мы снимали маленькую комнату на втором этаже старого здания, с высокими окнами и видом на двор. Там было тесно, но уютно. В углу стоял мольберт Кайуса, на подоконнике — мои книги, на стенах — его рисунки и мои фотографии.
— Это наш дом, — сказал я однажды, лёжа на кровати и глядя в потолок.
— Наш, — ответил он.
— И нам больше не нужно ничего.
— Нужно, — возразил он. — Нам нужно вставать завтра в восемь и идти на пары.
— Кроме этого.
— Кроме этого.
Мы засмеялись.
Вечерами мы сидели в парке, смотрели на закат, пили кофе и молчали. Нам не нужно было говорить много — мы и так всё знали. Я знал, что он рисует меня, потому что я — его вдохновение. Он знал, что я читаю книги, чтобы потом рассказывать ему о них. И это было нашим.
Иногда, когда мы возвращались поздно, я смотрел на разрушенный вход и думал о том, что мы похожи на него. Тоже были разрушены в какой-то момент. Но выжили. И теперь мы стоим — целые, хотя и с трещинами.
— Кай, — сказал я однажды, когда мы шли мимо первого корпуса.
— Что?
— Я рад, что мы здесь.
— Я тоже, — ответил он.
И мы пошли дальше.
В тот вечер я сделал запись в дневнике:
«Сегодня я смотрел на разрушенный вход и думал о том, что мы такие же. Мы тоже были разрушены, но выжили. Теперь мы студенты, у нас есть дом, есть парк, есть кофе и книги. Есть Кайус. И это — главное.»
Я закрыл дневник и повернулся к нему. Он уже спал, обнимая меня во сне. Я поцеловал его в лоб и закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Новые пары, новый парк, новый кофе. Но мы будем вместе. Как всегда.

Аро Вольтури: #рассказ
Косплей-конкурс
Часть первая. Заявка
Это случилось в середине октября. Я сидел в соцсетях, листал ленту, когда увидел пост: «Приглашаем косплееров с Рима поучаствовать в конкурсе сценок и монологов! Заявки открыты. Приз — внимание публики и приглашение на фестиваль». Я замер.
Я давно не участвовал ни в чём подобном. Но в тот момент внутри что-то откликнулось. Я нажал на ссылку, заполнил анкету, прикрепил свою фотографию в образе Аро Вольтури — ту, что делал Кайус полгода назад в поле. И отправил.
Через два дня пришёл ответ: «Ваша заявка принята. Ждём вас в начале ноября».
Я не верил в это — до последнего. Мне казалось, что меня не выберут, что я не подхожу, что я недостаточно хорош. Но потом я подумал: «А почему бы и нет? Я же хочу».
Я начал репетировать монолог. Тот самый — из «Сумерек. Новолуние», когда Аро Вольтури встречает Беллу и Эдварда и говорит свою речь. Слова, которые я слышал сотни раз, но теперь они были моими.
Кайус слушал меня везде: когда я стоял на кухне, когда мы гуляли, когда он рисовал, когда я готовился ко сну. Он не перебивал. Просто слушал. И иногда улыбался.
— У тебя получится, — сказал он однажды вечером.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты — Аро. И ты играешь его. Это твоя роль.
Я обнял его. И почувствовал, как страх отступает.
Часть вторая. Подготовка
Накануне конкурса я позвонил отцу.
— Пап, — сказал я, — я участвую в конкурсе. Я играю твою роль. Из «Новолуния».
Отец помолчал. Потом спросил:
— Ты приглашаешь меня?
— Да. Если сможешь прилететь.
— Я прилечу.
Я не знал, что он так быстро согласится, но он согласился. Он прилетел в Рим накануне, заселился в гостиницу рядом с местом конкурса и пришёл ко мне утром, в день выступления.
Мы сидели в кафе, когда я повторял реплики. Завтракали — я заказал раф на миндальном молоке, отец чай, а Кайус, как всегда, кофе-латте с сиропом. Он сидел напротив, слушал, улыбался и иногда смотрел в телефон.
— Ты переживаешь? — спросил отец.
— Немного, — честно признался я.
— Это нормально. Если не переживать — значит, не любишь то, что делаешь.
— А ты переживал, когда играл эту роль?
— Очень. Но это была моя лучшая работа.
Я допил кофе. И пошёл в гримёрку.
Часть третья. Выступление
Я нанёс грим — бледный, почти белый, чтобы кожа сияла в свете софитов. Красные линзы, которые делали взгляд чужим, почти вампирским. Чёрная рубашка — та самая, которую я часто носил на пары, — чёрные брюки и пиджак. Кулон Вольтури — подарок Кайуса к Новому году — висел на шее.
Кайус стоял за кулисами, сжимая камеру. Отец — рядом с ним.
Я вышел на сцену.
Свет упал на меня, и на секунду я ослеп. Потом я увидел зрителей — их лица, их глаза, их ожидание. Я сделал вдох и начал:
—Какой приятный сюрприз! Несравненная Белла всё-таки жива. Ну разве это не прекрасно! Я обожаю хеппи энды, они так редки!
Я говорил. Слова лились сами — я не думал о них, я просто чувствовал. Я стал им — тем, кого играл мой отец. Тем, кто видел века. Тем, кто любил и ждал.
Закончив, я замер. Тишина была длинной — слишком длинной. А потом раздался гром аплодисментов.
Мне дали третье место. Третье — но я был счастлив. Я получил диплом и приглашение на фестиваль.
Отец и Кайус фоткали меня — в свете софитов, в образе Аро, в моменте, когда я улыбался, ещё не веря в победу.
Часть четвёртая. Вечер
Мы пошли в ресторан. Заказали пасту, пиццу, и вино — красное, итальянское, как в фильме. Отец сидел напротив, уставший, но счастливый.
— Ты был великолепен, — сказал он. — Я горжусь тобой.
— Спасибо, пап.
— Ты чувствуешь это? — спросил он. — Это то, что ты хочешь делать?
— Да, — сказал я. — Это то, что я хочу.
— Тогда делай. Всегда делай.
Кайус сидел рядом, сжимал мою руку под столом и молчал. Но его взгляд говорил больше, чем слова.
После ужина мы проводили отца до такси.
— Я улетаю сегодня, — сказал он. — Но я всегда рядом. Звони, если что.
— Позвоню, — пообещал я.
Он обнял меня — крепко, по-отцовски. Потом обнял Кайуса, как второго сына.
— Берегите друг друга, — сказал он.
— Мы будем, — ответил Кайус.
Такси уехало. А мы стояли на улице, и в городе зажигались огни, и я чувствовал — это не конец. Это только начало. Нового сезона, новой жизни, новых ролей.
— Ты — лучший, — сказал Кайус.
— Это ты лучший, — ответил я.
— Я знаю.
Мы рассмеялись и пошли в общежитие. Завтра будут новые пары, новые задания, новые репетиции. Но сегодня — мы были собой. И это было важно.